Стихи-проза. файл после А4, который был поставлен в библиотеку М.Мошкова 10 дек 2025.
13 дек. 25 (Пастельная миниатюра). Следующая станция двери закрываются.
Я пытаюсь вспомнить твои плавки. Море - да, оно сияет, переливается за горизонт. И тесемочки помню. Твою кудрявую смоляную голову, выныривающую и исчезающую. Твой голос и смех, протянутые ко мне руки. Плавки были синие с белым? Материал их помню наощупь. Как кружил ты в объятьях, не зная, что море опережает, оно всегда входит первым. Оно властное, нежное, оно ласково обольщает, уж куда там любому мужчине. На руках - качал, целовал, но вот был ли секс - я не помню. Был ли он вообще хоть когда-то? И если да, то втроем.
Это ж я на стареньком фото. Худенькая, несчастная и изможденная женщина в раздельном купальнике и на высоких каблуках, песок под ними скрипит и нужно идти очень ровно по деревянным мосткам. На меня все всегда оборачиваются - значит, я слишком хорошенькая. Но только я ли?
Как вообще мы смогли очутиться в гостинице в отпуске на несколько дней, и при нашей-то занятости? Вход был по пандусу вверх, или мне только так кажется. Вместо поручней там канаты. Все вокруг говорили по-русски. Но я помню кровать в нашем номере, ты лежишь на ней на спине, и я захожу в кружевах и чулочках с подвязками. Очень глупое положение, и мы это чувствуем оба. Танцевать я в белье не умею, но это последняя попытка вернуть все то, чего не было. Ты думаешь о работе, а я о детях и доме, где обрушился потолок и опять мне придется все красить.
Нет, пускай все с начала. Вот море оплетает тело течениями, ласковыми волнами, оно искрит, улыбается и роняет капли на грудь. Оно было синее с белым? Ты говоришь, что у нас любовь не отнять. Это да, теперь нету времени. Но вот нас у любви отнять можно.
Напротив в вагоне метро помню очень счастливую пару. У них все гармонично, как сказала б твоя жена, а мы друг от друга устали, сидим молча и смотрим. В этой паре она его бросит, но он еще любит-надеется и воспитывает ее сына.
Я гляжу на тебя щенячьими глазами, а ты всегда ускользаешь, и даже когда разведешься, переедешь ко мне, - погоди-ка, там весь берег в ошметках медуз, и мы их возвращаем в волну. Я даю тебе ракушку и обкатанное стекло. У тебя крепкие мускулы наискосок, я их вижу сквозь плавки, но никак не пойму, какого ткань эта цвета, не дает мне покоя. Напрягается море, оно тобой недовольно. Ты ему прямой конкурент, хотя у нас вообще никогда не было никакого секса, от усталости я засыпала.
И там все говорили по-русски, старики со старушками за руку, и мы видели свое будущее. Может быть, я вчера привезла нас туда на машине, а теперь потеряла парковку. Но вот квиток об оплате.
Ни столовой не помню, ни лиц. Но мальки изо рта выплывают. Наконец мы вернулись домой и сразу пришло сообщение, что погиб тот парень в метро. А ведь такой был счастливый. Утонул в шуге, так бывает. Я тебе подавала еду в нашей крохотной кухне, но сама не могла есть три дня, а ты все меня уговаривал. Предлагая мне секс, и от этого было отчаянней.
Целый год я не слушала музыку. У Шостаковича горел рояль в кинозале, где он работал тапером. А он играл да играл, чтобы публика не волновалась. Море стучалось к нам в окна, мы прослушали и пропустили. Оно было такое, как небо.
16-17 дек. Рассказ. Совет да любовь.
1.
"Вдарь, Васенька, вдарь!" Мандельштам знал в этом толк, как "прививку от революции". Да что там еврейчик с навсегда отравленным взглядом из-под вихра, когда есть милей и нежней. Кому конфета на палочке, петушок первомайский - а кому член облизать, когда по очереди насилуют, а ты не видишь их сколькие морды. И зубами вцепиться, мертвой хваткой питбуля, чтобы вместе с тобой и разжали. А вокруг что лето сиреневое, или нет, еще только весна, а несет - так дезодорантом. Вот чего не хватает от родины - так это поляны подснежников. Когда ступить некуда, на тебя они смотрят глазенками, еще и подмигивают, и ты сам проверяешь, в уме ли.
Нету сил во время войны глядеть собакам в лицо. Значит, есть хоть какая-то совесть. Папа Васеньки - алкоголик, домой, нажравшись, вернется, загребет сына в охапку, большим пальцем в нос тычет, заусенец там белый качается и ободок чернозема, будто могилы рыл батя. А он ни ухом, ни рылом, - зато дед, недавний профессор, подопрет стопкой книг двери спальни, чтобы музыка не просочилась. Вася сам себя защищает: сапог стащит с папашиной пятки, в него рогом упрется, слезы глотает - а выдюжит. Носки пахнут козлятиной, задохнется Вася, а папаша уж на боковую, где грозил - там навзничь свалило. Мать в кухонной щели затаилась, прибежит теперь суетиться. Тепло дома от абажура и обои свисают. Дед выплывет из эмиграции, очки на нос пристроит, как птицу. Развезет Васеньку, можно тряпкой смахнуть со стола. Семья, и все вместе. Любовь!
Так что как все случилось, понятно. Ну там птенчики, кошки, ухо зайцу прижать. Попросила соседка присмотреть за ее карапузом, Вася честно следил, куличи лепил с ним из формочек, а потом и песком накормил. Незаметно, горсточку бросил. Посмотреть, как будет плеваться. А еще играли в войнушку. Все старались быть красными, выслужиться до командира. Но сначала тогда полагалось лупить белых железными палками. Васю тоже в плен брали, свалили. Острекали крапивой по пяткам. Прямо с беленькими цветами, там еще попадались лиловые. Заставляли жрать ту крапиву, и чтоб ни стона не вырвалось, от врага не бывает пощады.
Вообще-то прилежные школьники. И уроки зубрили, у доски тушевались, прыгали с двойки на тройку. По субботам обычно пороли, так что Васенька стал хорошистом. А кое-кто и отличником. Если ремень был солдатский, а на пряжке звезда золотая.
Васе нравилась девочка. Как на прыгалке скачет. Или с битой по меловым шашечкам, вкривь и вкось на асфальте расчерченным. Две косички взлетают, будто очки на нос деду, а подол задирается, под ним кромка трусов в горошек и незагорелая кожа. Ух какая славная Машенька. У нее есть любимая кукла, прижмет к груди и целуется. Что-то поет ей, вздыхает. Словно мать молитву щебечет. Васе стало обидно до слез, что на него ноль внимания, и раз шли они строем, выхватил он эту куклу - да и в речку закинул, только кукла в волну и нырнула. Думал Вася, один теперь будет, самый главный у Машеньки. И так в глазах защипало, когда она разревелась, и хотелось обнять да утешить. Маша бьет его кулачками, по зубам норовит по молочным, а он ей в руки вцепился, раздвигает их, прижимает. Думал в речку прыгнуть за куклой, да поостыл, дело к осени.
Может быть, с того все начиналось. Очень сладкой была боль другого. Как коленку рассадишь и лижешь, а кровь не солонит, и царапина потом чешется. Ты лимонной шкуркой смотаешь, она скрутится, как бумажка в печке, на огонь глядишь - всё забыл уже. Смола поскворчит, с полешек слезами закапает. Искры в дымоход поднимаются. Не заметишь, а спишь уже. То ли дед на руках отнесет тебя, то ли похмельный папаша. Одеяло мать подтыкает. А тебе снятся Машка и кукла.
Кто бы Васе тогда рассказал, что человек - это зверь. И что сложность особо оценится в нашем светлом и общем будущем. Искусство - на фоне ботов. Любовь - на постели продажности. Красота взгляда - устремленного не на твой кошелек да в карман, и не в ширинку соседа. И нюансы, эмоции.
2.
Юной была да прекрасной, но с каким-то изломом, понятным разве что близким: Стефания, по-нашему Стеша, сбежала сюда из Бразилии, чтоб не засесть на всю жизнь. Прямой вины ее не доказали: парень бросился под колеса, но и разбираться не стали, - покойник - он мертвый и есть, а отвечать кто-то должен. Мы с ней много шутили - на португальском, английском, голландском, но я всегда помнила, что передо мной не просто вертихвостка, взбиравшаяся по карьере, а и человек не плохой - теперь сама уже мать, привозившая к нам на машине (от Иа до Ии) своих замызганных шоколадом-мороженым деток. Мы примеряли им тряпки, поднимали с полу игрушки и мою куклу Машу, и я мусолила мысль - чем же я лучше, из-за меня точно так же сходили с ума и кончали собой, - но она ведь наехала, не сдала на обочину, не поменяла колеса, отвлеклась на мобильник. Я как будто отчетливо видела парня, распластавшегося на мостовой, в эту нашу крутую эпоху, когда каждый стреляет в другого, и это плевое дело.
Ее друг, малоросс, занимал меня, впрочем, не меньше: так стараешься на экране разглядеть смерть в известном актере, когда знаешь, что он уже умер, на следующий день после съемки. А сейчас он в киношке тебе размахивает руками, поет глупые песни. Значит, мы не предчувствуем вообще ничего, даже главного? Но должна быть какая-то тень, взмах тревожных ресниц, синюшность или румянец - и ты всматриваешься, но не видишь.
Вот и в Стешкином друге я искала приметы убийства. В нашей сонной деревне ничего не происходило, - ну корова застряла в канале, ее вытянули трактором, привязав веревку к рогам. Или лошадь замерзла, и потом ее долго распаривали под горячим душем, жар гулял по конюшне, и мы вывалили из грузовика целый короб зеленых яблок, прямо с веточками, угощать. Вот священник пристал к прихожанке, и шло год разбирательство, а у нас законы суровые - несмотря на блат и коррупцию.
А тут с фронта, и офицер. Защищающий родину. Непонятно, чью именно. Вася. Разве он мог не стрелять? Награжденный герой, исполосованный пулями или, возможно, шрапнелью, если она существует. Так они вдвоем и подергивались, радуясь своим деткам, тут же ползавшим по ковру, и ко мне лезли черные мысли.
Притягиваются противоположности?.. Никогда не поймешь, с кем живешь. Он сегодня клянется, целует, а завтра ты слышишь, что ему нужна домработница или жилье по дешевке. В твоем чумазом от сажи лице, вечно в печке с дровами. Где и смола, и полешки не сгорают, не переведутся. Или свекровь твоя жаждет потомства, а он привык ей услуживать. А вон милая девушка, по ночам проверяет мобильник, карманы и нюхает твой пиджачишко - не присосался ли волос. С кем ты там блудил в ее мыслях? Мужчина стареет и наконец соглашается прекратить холостяцкие радости: ноги нынче гнутся не так, в доме сплошь сквозняки, ну и как там с таблеткой и чаем. Очки на нос и умные книжки. Теплой псины уже не хватает. И ее будет некому выгулять.
Мой приятель освоил ИИ, чтоб ему хоть кто-нибудь врал. Достоевского точно продолжат, а вот Гоголя - никогда. Подружка не заморочилась, завела себе стаю кошек. Раньше их роль выполняли будильник или чайник со свистком, круглосуточное радио, но кто ж теперь слушает новости, если хочет еще улыбаться. К слову, мало кому улыбнется: когда убивают у соседа, взрывают чужие замки, а ты под пледом начинаешь день с происшествий, - за окошком снег падает тише, настроение ровное и полет как будто нормальный.
3.
Вы же знаете, как это бывает. Как вдохновение с неба. Сидишь себе в проселочном автобусе, глядишь тупо на ветки сквозь немытые окна, то так, то сяк от солнца закроешься, чтоб оно по глазам не стреляло, а тут бабка еще трется задом, заставив проход баулами. И ты видишь, штаны твои мокнут, но через бабу прыгнуть тебе не с ноги, опираешься ярким пятном, она что-то уже заподозрила, ну да свой груз ей важней. Ты кричишь водителю: стой! Он дверь открывает гармошкой, и ты спрыгиваешь на ходу и бежишь по заросшей тропинке. В самую чащу, чтобы там довершить свое дело. Неповинный в страсти и похоти. То на птиц она, то на зверя. То на мать поднимается, похоть.
Я не знаю, как там Васю подговорили. Он якшался с сирийскими беженцами. Такие чернявые, мелкие. Очень тесно семейные люди. Отец, три сыночка и дочка. Пережили они ад войны, наконец оказались в Европе, повезло им тут зацепиться. Еще больше уверившись в том, что длань господа их направляет. Сыновья пошли таксовать, и к отцу со всем уважением. Дочь - понятно, не человек, а подай-принеси, но все же гордились, любовались и строили планы. Подороже продать и отпраздновать. Подождать оставалось недолго, пятнадцать лет уж невесте. Дома давно б уже выдали, нужно было еще до отъезда.
И тут вдруг недолга. Насмотрелась девка на запад, объяснили ей в школе, неверной, и пошла судьба враскорячку. А сирийка ладная, гладкая. С пол-лица глазищи буравят. В пол не смотрит и голос повысила. То отцу надерзила, то брату. Наказали, конечно, как водится. Так что дома сидела неделю, синяки свои не показывала.
Васька тоже ее присмотрел - да куда ему, атеисту. При жене-бразильянке и детках. А тут, видно, с резьбы сорвалась, намазала губы помадой, да еще красной и с блестками, без платка вышла в сеть. Опозорила Сирию, кобра.
Отец сразу проклял, почернел. Только молится да молчит. Чай не пьет, не обедает. Братья сунулись по родным, но и от них все шарахнулись. Долго думал отец да шушукался.
Как-то утром сидел Вася с детками. Старший умный такой, разговорчивый. На профессора-деда похожий, ну да Вася и сам плохо помнил, как водил ему дед по страницам, учил младших любить, маму слушаться. Там и Пушкин тебе, и Шевченко.
Машка мелкая, куколка-Маша, абрикосовый пух меж лопаток, а ладошка на солнышке светится, сквозь нее лучи золотятся. Вася всхлипывает от гордости, и любовь его заливает. Он купил им котенка и птичку. Попугай из клетки помаргивает, а котенок вибриссами ерзает. Нужно имя придумать голландское.
4.
Жили-были уже, поживали. Ну а что впереди там за раем? Кто-то видел, - въезд воспрещен? Ад ли, рай протопчешь - что дальше?
Кто вообще тут осваивал эту технику выхода из любви и из похорон? Мол, я всегда иду только вперед потому, что не вижу себя сзади и сбоку. Да и что сердиться на жизнь? Порастает историей, подергивается фантазией. Так, твое слегка поюзанное счастье. Если в руки и лапы далось. Мой хвост мне не виден, и ладно. А то сидишь как зверь в укрытии, ждешь своего счастьица на краю пропасти, мироздания - а еще все надеешься, улыбаешься глупо, как маленький.
Не иди, главное, в ногу, а то разрушится мост. Человек - это штучно, не группа. А мы думали - это друзья, под гитару компашка и с водочкой, потом выводок твой у камина. Который час? Смерть. Сколько времени, говорю, осталось? - Любопытно, что на санскрите они "кала", омонимы, это и смерть вам, и время. А с соседями жить нужно дружно. Это они крыльцо твои обивают, снег с валенок стряхнут веником и так славно выдают во время войны, из рвения к правде или за сребреники, не суть: ты уже все равно не узнаешь.
В общем, как сказал Пастернак, "жена должна быть глупой". Так что мы отсюда и пляшем. Не успели сосватать сестру. А в чужой стране нужно ждать возраста. Никакого терпения нету.
...В этот день, если помнишь, лет сто двадцать назад 21-о ты решил вернуться в семью. Выбирал, смаковал, резал руки - но свои детишки дороже. Не так важно теперь, и кто я: лицо позабыл ты давно, Гюльчатай - это хамелеон, хвост отвалится на лету, ее только и видели. Ровно месяц исполнился, как на полке в шкафу поселились твои рубашки и джинсы, мои дети привыкли к тебе и родные смирились, и для всех мы были женаты. Но ты взял за правило по утрам бежать через город - отводить своих в детский сад, а потом возвращаться опять сюда, на работу. Я, конечно, во всем потакала, так как был уже и инфаркт, и истерики с анестезией, и ты все-таки был меня старше, как ни есть святой или гуру. Без тебя день пережить трудней было, чем целый век. Но теперь жизнь прошла, Василек, "Пенелопа насытилась плачем", это уже слепой Гомер констатировал, дай бог всем такой его зрячести.
...А семья - это всё, и сирийский отец наказал своим сыновьям привезти сестру в условленное место. Сказано - сделано, у нас парк на польдере классный, караулят цапли лягушек, утки плавают гордо и молча, никаких тебе бегунов, комары только летом, а сейчас-то еще не просохло, под травой и кустами болото. Светит солнышко легкое, белое. Эх, прекрасна жизнь молодая!
Но отца их ты сам подвез, Вася. На голландских своих жигулях. До сих пор сидишь за рулем - ждешь, когда они все возвратятся, будешь руки от запаха девичьих духов отряхивать, как от жабы. А что было? Да ничего. Может быть, у них так полагается. Братья кляп сестре вставили в рот. Чтобы морда ее не блестела. Ну связали ноги да руки, чтоб отцу наконец поклонилась. Покурить вернулись к машине. Поболтали с тобою, приятель. Там в болоте ни стона, ни всхлипа. Отец знает семейное дело. Кадыком подвигал, сглотнул, да и глянь, наконец распогодилось.
Ах как сладко теперь представлять эти милые рожицы, искаженные страхом и болью. И евреев сюда, и цыган. Только эти все вечно живучи. Пусть полощется что-то попроще, хочешь птичку, или любовь. Из предавших нас можно составить не город, зачем мелочиться. Мы в какой-то эпохе схлестнемся. Там, где слабые победят потому, что сильнее нас нету.