Слободкина Ольга
Д.Х. Лоуренс "Море и Сардиния. Глава 7. Терранова и пароход

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • © Copyright Слободкина Ольга (olga_slobodkina@mail.ru)
  • Обновлено: 29/12/2017. 75k. Статистика.
  • Глава: Перевод

  •   
      
      Наступило очень ясное и голубое утро. Мы встали рано. Старая хозяйка гостиницы была в то утро весьма приветлива. Мы уже уезжаем! О, но мы так мало пробыли в Нуоро. Нам что, не понравилось? Да нет, понравилось. Мы бы вернулись летом, когда будет теплее. А, да, сказала она, художники приезжают летом. Да, согласилась она, Нуоро - приятное местечко - simpatico, molto simpatico. Это правда. И сразу стала ужасно милой, распорядительной, человечной пожилой дамой, а когда она гладила, показалась мне старой каргой.
      
      
      Она подала нам хороший кофе с молоком и хлебом и мы вышли в город. Стояла атмосфера утра понедельника в старинном провинциальном городке, таком же, как все остальные. Пустое чувство, чувство работы, довольно неохотно возобновленной после воскресенья; никто ничего не покупает, никто ни за что не берется. Двери старомодных магазинов открыты: в Нуоро они еще не доросли до витрин. Нужно зайти внутрь, в темные пещеры, чтобы увидеть товар. У входа в галантерейные лавки - рулоны качественной пурпурной ткани для женских костюмов. У большого окна ателье - четыре женщины: шьют, портняжничают и поглядывают в окно - глазами, все еще раскрепощенными, как в воскресенье, и озорными. На углах улиц особняком стоят мужчины, некоторые - в черно-белых костюмах, как бы упорно избегая течения работы. После выходного дня на губах у них все еще ощущался соленый вкус свободы и они не собирались так легко снова дать себя запрячь. Я всегда сочувствую этим довольно хмурым одиноким мужикам, которые настойчиво пытаются продлить выходные еще на один день. Есть в этом искра духа - противостояние нашему чересчур впряженному миру.
      
      
      Смотреть в Нуоро нечего, что, откровенно говоря, - всегда облегчение. Достопримечательности - раздражающее занудство. Слава Небесам, здесь нет никаких Перуджино или чего-то пизанского: по крайней мере, не слышал. Счастлив городок, которому нечего показывать. Это так спасает от неестественности и прочих штучек! Жизнь тогда наполняется жизнью, а не музейностью.
      
      
      Можно побродить по довольно вялой, узкой улочке-утра-понедельника, увидеть болтающих женщин и старую каргу с корзиной на голове и тех, что еще бездельничают и увиливают от работы, и весь поток предприятия, не желающего течь. Жизнь есть жизнь и вещи есть вещи. Я устал от бесцельного глазения, даже на Перуджино. Я уже получил острые ощущения от Карпаччо и Ботичелли. И мне достаточно. Но я могу бесконечно смотреть на старого седобородого крестьянина в грубых белых панталонах с черными рюшами на талии, без пальто, без верхней одежды, идущего, сгорбившись, рядом со своей небольшой повозкой, запряженной волами. От вещей я устал, даже от Перуджино.
      
      
      * * * * *
      
      
      Старуха с корзиной на голове напомнила мне о том, что мы хотели поесть. Итак, мы стали искать хлеб. Но нет, если позволите. Утро понедельника, все съедено. Хлеб должен быть в forno*, в печи. А где эта печь? Прямо по дороге и потом вниз - по проходу. Я думал, мы найдем по запаху. Но нет. Пришлось вернуться. Наши друзья посоветовали нам взять билеты пораньше, так как автобус может быть переполнен. Мы купили вчерашнее печенье и маленькие пирожки и кусочки местной колбасы. А хлеба все равно нет. Я пошел спросил у нашей старой хозяйки.
      
      
      
      "Свежего хлеба нет. Еще не привезли", - сказала она.
      
      
      "Ничего. Дайте мне черствый".
      
      
      Она пошла и стала рыться в ящике стола.
      
      
      "О, Боже, о, Боже, женщины все съели! Но, может быть, вон там"? Она показала на улицу. "Может, они вам дадут".
      
      
      Они не дали.
      
      
      Я оплатил счет, кажется, - около 30 франков и вышел поискать автобус. А вот и он. В темной маленькой дыре мне дали длинные билеты, первый класс до Террановы. 70 франков за два. П-м все еще тщетно, бессмысленно искала на улице хлеб.
      
      
      
      "Готов ехать, как только вы будете готовы", - довольно четко сказал наш новый водитель. Это был бледный сердитый молодой человек с карими глазами и светлыми рыжеватыми волосами. Итак, мы взобрались, помахали на прощание нашим старым друзьям, чей автобус собирался покатить в противоположном направлении. Когда мы протряслись мимо "piazza", я увидел мужа в вельветовых брюках - он стоял там одиноко и все еще насупившись от нестихающего раздражения.
      
      
      Я уверен, что у него - деньги, а иначе, почему они ехали вчера первым классом. И уверен, что она вышла за него потому, что он состоятельный горожанин.
      
      
       * * * * *
      
      
      Мы выехали на нашу последнюю сардинскую дорогу. Утро было красивым, как перезвон колоколов, голубым и восхитительным. Справа внизу простиралась вогнутая возделанная долина-гобелен. Вверх, в утренний свет поднимались мертвые холмы с дикими безлесыми поросшими вереском косогорами.
      
      
      Но в левом окне coupé* не было стекла, и в него, завывая, врывался ветер, довольно холодный. Я растянулся на переднем сиденье, п-м свернулась калачиком в углу, и мы смотрели, как мимо проносится земля. Так славно вел этот новый человек! Длинноносый, веснушчатый, с мрачными карими глазами. Он ловко переключал скорости, и машина умиротворенно мурлыкала и урчала, как живое существо, - от удовольствия. Управляя автобусом, он был насколько отрешен от мира и окутан мраком, как молодой Гамлет. И отвечал помощнику односложно или вообще не отвечал. Он был одним из тех ответственных, умелых необщительных душ, что выполняют свою работу молчаливо и безупречно и выглядят так, будто едут по краю гибели: скажи им слово и они сорвутся в пропасть. Но, конечно, незлобивый au fond.* Художественная литература их очень жаловала: такой рыжеволосый, молодой, механик Рочестер, потерявший даже иллюзию Джейн*.
      
      
      Наверное, нехорошо вот так пристально разглядывать его спину.
      
      
      Его помощник, немного нагловатый, в залихватском военном берете, всегда заваленном назад или заломленным набок, в итальянском хаки, в галифе и в крагах, хамовато курил сигарету, но одновременно с особой нежностью передал ее рыжеволосому Гамлету. Гамлет ее принял, и напарник поднес ему спичку, когда автобус качнуло. Они были, как муж и жена. Помощник был живой, наивной Джейн Эйр, и м-р Рочестер не собирался загубить ее всуе.
      
      
      
       * * * * *
      
      
      Пейзаж отличался от вчерашнего. Мы спустились по отлогой извилистой дороге от Нуоро и вскоре с обеих сторон появилась вересковая пустошь, без деревьев, поросшая кустарником, каменистая, пустынная. Как здесь, наверное, жарко летом! Что явствует из книг Грации Деледды.
      
      
      Пони с низкой бричкой грустно вышагивал вдоль обочины. Мы снизили скорость и безопасно проскользнули мимо. Затем прокружились по извилистой дороге, которая, сделав петлю, вернулась обратно - резко, как раненая змея. Гамлет рвал автобус на поворотах и тут же пускал машину мягко, неслышным ходом, как ангел: и снова - к следующей параболе.
      
      
      Мы выехали на широкие, относительно безлюдные долинные просторы, с низкими скалами и крутыми склонами слева вдали, а справа они - каменистые и поросшие кустарником. Женщина в костюме из крапп-марены ведет по пустоши ослика, нагруженного корзиной. Солнце светит во всю, здесь уже жарче. Ландшафт изменился. Склоны спускаются на восток и юг - к морю, дикие, как солнце и море.
      
      
      Первая остановка - там, где безлюдная неровная дорога с односторонним движением спускается к нашей дороге. На углу - одинокий домишко, а на обочине дороги - старая повозка, такая разбитая и изнуренная жизнью, каких я еще не видал. Веселый напарник отсортировал почту, мальчик с ободранной коляской и бурым пони расписался в книге, пока мы стояли на дороге. Пришлось еще немного подождать одного человека - он подносил посылку. Наконец сумка с почтой и посылки были приняты из разбитой повозки, уложены и подписаны. Мы прогуливались взад-веред на солнце, чтобы согреться. Ландшафт повсюду - дикий и открытый.
      
      
      Бип! - жестко просигналил м-р Рочестер. Удивительно, насколько послушно мы загрузились. Автобус отходит, устремляясь к морю. И сразу - ощущение этого особого ослепительного блеска на полпути к небесам - усиленный свет в низовьях неба над морем, отражающим солнце.
      
      
      Впереди поодаль - три девушки в коричневых костюмах, с корзинами, идут по обочине белой высокой дороги к деревне по некрутому склону. Они слышат нас, оборачиваются и мгновенно теряют голову, прямо, как куры на дороге. Несутся к нам, пересекая дорогу, и бегут под прямыми углами к дороге, быстрее, чем кролики, одна за другой, к глубокому запасному пути, похожему на глубокий овраг. Ну, вот, когда мы катим мимо, они приседают, боязливо выглядывая, как зверушки из своей норы, чтобы посмотреть на нас. Помощник водителя громко их приветствует, и мы едем к деревушке на невысокой вершине.
      
      
      * * * * *
      
      
      Это малюсенькое, каменистое местечко, зашарканное курами, и здесь живут беднейшие люди. Остановка. Небольшая группка бедных людишек. Женщины - в темно-коричневых костюмах и опять же короткая курточка меняет здесь форму. Довольно причудливый низкий корсет, необычного кроя, изначально, по всей видимости, сшитый из чудесной изысканной парчи. Но посмотрите на нее сейчас!
      
      
      Происходит перебранка - из-за того, что один человек хочет сесть в автобус с двумя маленькими черными поросятами, каждый из которых завернут в маленький мешок и их рыльца и ушки торчат, как цветы из букета, завернутого в бумагу. Ему говорят, он должен заплатить за каждого поросенка столько же, как если бы он был христианином. Cristo del mondo!* Поросенок, маленький поросенок и платить за него, как за христианина. Он потрясает поросенко-букетами, которые свешиваются у него с каждой руки, и маленькие поросята раскрывают свои черные ротики и визжат, стыдливо сознавая себя виновниками этого ажиотажа. Dio benedetto!* Это уже кордебалет! Но напарник водителя неумолим. Каждому животному, даже если это мышь, нужно купить билет, как христианину. Хозяин поросят ошеломленно отпрянул, негодуя, держа подмышками по поросенко-букету. "А сколько вы берете за вшей"? - вопрошает саркастический юноша.
      
      
      На солнце сидит женщина, перешивая солдатский мундир в маленький пиджачок для своего пострела и, беззаботно нанося стежки, перековывает таким образом мечи на орала. Круглощекие, но довольно неряшливые барышни хихикают. Хозяин поросят, онемевший от ярости, швыряет поросенко-букеты, как две бутылки, на обе стороны седла на осле, чей повод держит ухмыляющаяся и тоже озлобленная девушка - озлобленная, в смысле, цен на билеты для поросят. Поросята же, выглядывая из-за границы своего нового положения, визжат в вечном поросячьем протесте против невыносимого человечества.
      
      
      "Andiamo! Andiamo!"* - говорит рыжеволосый господин Рочестер своим спокойным, но сильным голосом. Его помощник залезает в автобус, и мы вновь стартуем и входим в яркий свет, направляясь к морю.
      
      
       * * * * *
      
      
      И вот, въезжаем в Орозеи*, полуразвалившийся, испепеленный солнцем, Богом забытый маленький городишко недалеко от моря. И спускаемся к piazza. Там - большая церковь с фасадом в стиле псевдо-барокко и огромный марш широких обветшалых ступеней; а сбоку - беспорядочное чудесное круглое сооружение с кучей круглых черепичных крыш, заостренных в центре. Скорее всего это - какой-то монастырь. Вот это в сущности и называется "художественным стилем" - бледный, огромный барочный фасад над плавным скатом и очень причудливое темное здание сбоку с несколькими разновысокими круглыми крышами под темной черепицей, похожими на остроконечные шляпы. И все это пространство выглядит как-то по-испански, странно, заброшено, скучно, и все же - с размахом, полуразрушенным благородством и каменистостью, что относит вас к Средним векам, когда жизнь была неистовой и Орозеи был портом, вне всякого сомнения, и значительным городом. Возможно, здесь жили епископы.
      
      
      На широкую Piazza вышло горячее солнце, осветив бледный тяжелый фасад на каменном скате с одной стороны, арки и темный большой двор, и внешние лестничные марши какого-то неизвестного здания вдали с другой; дорога, идущая вниз по холму, от периферии к морю, резко обрывается к прибрежным болотам; думается, что некогда единая власть, державшая здесь все в своей руке, придала этому центру архитектурное единство и великолепие, ныне утраченное, забытое. Орозеи был поистине замечательным городком.
      
      
       Но обитатели неприветливы. Мы вошли в некое подобие бара, очень примитивное заведение, и попросили хлеба.
      
      
      "Только хлеба"? - переспросил мужлан.
      
      "Если не возражаете".
      
      "Хлеба нет", - ответил он
      
      "О, а где его можно купить"?
      
      "Нигде".
      
      "Неужели"!
      
      И мы действительно не смогли его купить. Люди стояли угрюмые, мрачные, неприветливые.
      
      
      Там была еще одна большая машина, готовая отбыть в Тортоли*, городок, что лежит дальше к югу, на восточном побережье. Мандас - это железно-дорожный узел, откуда можно уехать как в Соргоно, так и в Тортоли. Два автобуса стояли рядом и беседовали. Мы побродили по мертвому, почти вымершему городку, или, называйте его деревней. Потом м-р Рочестер начал категорично сигналить, и мы запрыгнули в автобус.
      
      
      Почту убрали. Местный в черной широкой одежде бежал, потея, по направлению к нам, держа в руке красный, как бычья кровь, чемодан; он сказал, мы должны подождать его шурина, что находится в ста ярдах отсюда. Рыжеволосый м-р Рочестер, сидя на водительском троне, сердито вглядывался в то направление, откуда должен прибыть шурин. Он раздраженно хмурился, его длинный острый нос не предвещал большого терпения. Он нажал на гудок, и тот заорал, как сирена. Но шурин так и не появился.
      
      
      "Больше ждать не буду", - отрезал он.
      
      
      "Минутку, одну минутку! Это нам не повредит"! - попытался уговорить его напарник. Но не получил ответа от рыжеволосого Гамлета с длинным лицом и с длинным носом. Он сидел, как застывшее изваяние, но его черные глаза пронзали кинжалами пустую омертвелую дорогу.
      
      
      "Eh va bene",* - пробормотал он сквозь сомкнутые губы и потянулся к заводной ручке.
      
      
      "Терпение - терпение - терпение - один момент - как же так"! - воскликнул помощник.
      
      
      
      "Per l'amor' di Dio"*! - вскричал человек в черном широком одеянии и буквально зашипел от муки и затанцевал на дороге вокруг своего чемодана, стоящего в грязи. "Не трогайтесь! Ради Бога! Подождите! Он должен успеть на корабль. Он должен завтра быть в Риме. Он сейчас придет. Вот он, вот он, вот он"!
      
      
      От этого вопля остроносый водитель, творец судеб, вздрогнул. Он отпустил ручку и пристально оглядел дорогу своими темными недобрыми глазами. Никого. На дороге неподвижно стояла кучка угрюмых местных. И тогда темные мрачные глаза мистера Рочестера заметали громы и молнии. Абсолютно никого. Клик! Его лицо переменилось, отразив почти ангельский покой, когда он отпустил тормоза. Мы начали съезжать вниз и вероломно, коварно, о, как мягко по-воровски большой автобус подался вперед и вошел в движение.
      
      
      "Oh ma che!* Какая же у тебя воля! - вскричал помощник, забираясь к Рочестеру, который теперь выглядел, как ангел.
      
      
      "Ради Бога"! - завопил человек в широкой одежде при виде того, как автобус начал отдаляться и набирать скорость. Он поднял руки, как будто хотел его арестовать и издал дикий вопль: "O Беппин! Беппин - O!"
      
      
      Напрасно. Мы уже оставили позади кучку зевак и поехали вниз - прочь от площади. Человек в широком одеянии схватил чемодан и в агонии побежал - рядом с нами. Мы вырулили с площади. Рочестер еще не включил двигатель, мы просто катились вниз по мягкому склону - по Воле Божьей - и растворились в темной боковой улочке, ведущей к морю.
      
      
      И вдруг пронзительный вопль: "O! - Ах"!!
      
      "È qua! È qua! È qua! È qua!"* - четыре раза выкрикнул человек в широком одеянии. "Вот он"! А затем:"Беппин! Они отъезжают, отъезжают!"
      
      
      
      Появился Беппин, человек среднего возраста и тоже в черном свободном одеянии и с узлом в руках. Его подбородок сильно зарос щетиной. Он бежал к нам на своих толстых ногах и обливаясь потом, однако его лицо не выражало ничего, кроме наивности. Рочестер мгновенно ухмыльнулся - сардонически и полузлобно, но с оттенком облегчения, снова нажал на тормоза, и мы остановились на улице. За Беппином, ковыляя, спешила женщина, задыхаясь и придерживая свою грудь. Итак, прощание.
      
      
      "Andiamo"!- коротко отрезал Рочестер, взглянув через плечо, при этом его тонкий нос злобно загнулся вниз. И тут же отпустил тормоза. Толстуха запихнула Беппина в автобус, раздались задыхающиеся слова прощания, шурин передал ему, пошатываясь, на ходу, красный, как бычья кровь, чемодан, и автобус резко вырвался из Орозеи.
      
      
      * * * *
      
      
      В мановение ока мы покинули город на холме, а там, внизу, река петляла меж заболоченных лысок - к морю, где в четверти мили от нас маленькие белые волны прибоя бились о плоский одинокий пляж. Река бежала между камнями, потом - между зарослями сухого высокого камыша в человеческий рост. Этот высокий камыш простирался почти до неспешного, горизонтального моря, которое отдавало небу ослепительное белое сверкание, огромное сверкание над низким Средиземным морем.
      
      
      Мы быстро спустились к реке и покатили по мосту. Впереди, между нами и морем, возвышался другой холм, почти как стена с плоской вершиной, безупречно плоской, бегущий по горизонтали параллельно кромке моря, некое узкое длинное плато. На какое-то мгновение мы оказались во впадине устья реки. А позади нас, на обрыве, стоял Орозеи.
      
      
      Справа вдали плоские речные болота с толстым сухим камышом встречались с лысками и сверкающим морем, а река и море были единой водой; волны, покрытые небольшой рябью, слегка колыхались и мягко вливались в речной поток. А слева - несказанная красота. Устье реки изгибалось вверх и вдарялось в сушу, где лежала возделанная земля и росли благородные миндальные деревья - все в цвету. Как же они прекрасны в их чистом серебристо-розовом мерцании, благородном, как Преображение, высокие и совершенные в этом странном, изогнутом, словно люлька, устье реки, параллельном морю. Цветущие миндальные деревья под серым Орозеи подходили близко к дороге, и можно было разглядеть теплые глазк`и отдельных цветков; деревья росли на холме, бегущем вверх, прямо перед нами. Они так красиво и благородно цвели в этой впадине, куда столь великолепно ложились лучи солнца; от сверкания моря воздух становился белым, и создавалось ощущение Присутствия; деревья сияли в своем раскаленном до бела небесном румянце, их железные стволы почти были неразличимы в этой потусторонней долине.
      
      
      Но мы уже съехали с моста и атаковали большую прямую дорогу, идущую вверх вдоль морского холма, как лестница с внешней стороны дома. Итак, автобус взял курс на юг и взбирался по этому лестничному уклону, чтобы добраться до вершины длинного морского плато. И наконец поднялся: с вершины мы увидели, как справа от нас совсем недалеко внизу Средиземное море волнуется и бьется о черные скалы. Ведь когда дорога на длинном плато повернула строго на север, длинная белая идеально прямая дорога внизу продолжала бежать между узкими участками диких болот, заросших кустарником. Море было совсем рядом, синее-синее, и боролось со светом. Оно казалось более сродни свету, чем воде. А слева лежала широкая впадина долины, где миндальные деревья, как облака на ветру, казалось, парили, небесно-розовые, на фоне бледной жухлой земли, над которой Орозеи собрал в кучку свои заброшенные дома на обрыве. О, чудесный Орозеи с миндальными деревьями и заросшей тростником рекой, пульсирующий, пульсирующий светом, вблизи от моря и затерянный в мире, которого давно нет, но он продолжает жить, словно легенда. Трудно поверить в его реальность. Кажется, жизнь ушла отсюда так давно и память преобразила его в чистую красоту, потерянную, как потерянная жемчужина на восточном побережье Сардинии. И все же - вот он, этот город, с несколькими сердитыми обитателями, которые не дадут вам и корки хлеба. И, возможно, там - малярия, я почти уверен. И прожить там месяц - ад. Но все же сейчас, этим январским утром, как чудесно! О, безвременная красота Средних веков, когда люди были горды и жестоки, и омрачены смертью.
      
      
      "Timor mortis conturbat me."*
      
      
      Дорога бежала вдоль моря, над морем, нежно скользя вверх и вниз и дальше к омываемому морем горному выступу вдали. Здесь не было высокогорья. Долина осталась позади, теперь нас окружали болота, дикие, безотрадные, одинокие болота, они плавно поднимались слева и заканчивались там, где утес резко обрывался вниз справа. Признаков жизни в обозримом пространстве не наблюдалось, даже корабля в бледно-голубом море. Гигантский купол неба был безупречно-чистым и величественным в своей синеве и звенящем лазурном свете. Над болотами с выступающими на поверхность камнями парил огромный ястреб. Это была первобытная земля, заросшая темным кустарником и обнаженная, незащищенная перед небом, затерянная, забытая морем и солнцем.
      
      
       * * * * *
      
      
      Мы были одни в coupé. Помощник водителя предпринял одну-две попытки на нас наброситься и вообщем-то смутил. Он был молод - лет двадцати двух-двадцати трех. Довольно приятной наружности, в залихватской военной фуражке и форме, подчеркивающей его крепкую фигуру. Но его темные глаза задавали слишком много вопросов, шокировала также его манера общения - резкая и навязчивая. Он уже успел спросить нас, куда мы едем, какой мы национальности и не художник ли я. Он уже знал слишком много. После этого мы просто застенчиво от него отбивались. И принялись поедать бледные мучные изделия из Нуоро - хорошая слоеная выпечка, но внутри - ничего, кроме вдоха воздуха. И грызли кусочки пикантной нуорской колбасы. И пили чай. Мы были очень голодны, так как часы уже пробили полдень, а мы почти ничего не ели. Солнце в небе светило великолепно, и мы неслись с ровным гулом и на огромной скорости по дороге, идущей сквозь вересковую пустошь прямо над морем.
      
      
      И тут помощник водителя забирается к нам в coupé и вперяет в нас свой темный молящий и одновременно навязчивый взгляд, садится прямо напротив нас, так что его колени образуют прямой угол, и начинает выкрикивать конфузящие вопросы сильным любопытным голосом. И, конечно, его трудно расслышать из-за шума мчавшегося автобуса. Мы пытались орать ему в ответ на нашем итальянском, что звучало также нескладно, как и его вопросы.
      
      
      Несмотря на табличку "Не курить", он предложил нам обоим сигареты и настоял, чтобы мы закурили вместе с ним. Такому поддаться легче легкого. Он попытался показать нам нечто интересное в ландшафте, однако ничего интересного не было, за одним исключением: в том месте, где холм спускался к морю, выходя из болота и образуя мыс, раньше стоял дом, где, по его словам, жили береговые охранники. И больше ничего.
      
      
      Потом снова возбудился. Спросил меня, англичанин ли я и немка ли п-м. Мы подтвердили. И начал старую историю. Народы приходят и уходят, как Панч и Джуди.* Италия - l'Italia - не имела трений с La Germania - нет, нет, никогда, добрые друзья эти две нации. Но когда началась война, Италии пришлось в нее вступить. А почему? Германия побила бы Францию, оккупировала бы ее земли, прошла бы дальше и завоевала бы Италию. Тогда уж лучше вступить в войну в то время, как враг завоевывал территории другой страны.
      
      
      И они совершенно этого не понимают. Вот, что мне нравится. Он продолжал говорить о том, что он - солдат: прослужил в итальянской кавалерии восемь лет. Да, он - кавалерист и прошел всю войну. И поэтому не относится к Германии враждебно. Нет, но война - это война и теперь она закончена. Да будет так.
      
      
      Но Франция - ma la Francia!* Тут он подался вперед на своем сиденье, его лицо приблизилось к нашим и молящие собачьи глаза вдруг полыхнули безрассудной яростью. Франция! Не найти человека в Италии, который бы не хотел схватить Францию за горло. Франция! Пусть будет война, и тогда каждый итальянец возьмет в руки оружие, даже старики - anche i vecchi.* Да, должна начаться война - с Францией. Она уже на подходе: она не может не начаться. Ее ждут все итальянцы. Ждут, чтобы вцепиться в горло Франции. А почему? Почему? Он прослужил два года на французском фронте, он-то знает, почему. О, французы! Их заносчивость, их наглость. Dio!* Зачем они только родились на белый свет. Они считают себя властителями мира, эти французы - signori del mondo!* Властители мира, хозяева мира. Они считают себя не ниже, а что они собой представляют? Обезьяны! Обезьяны! Не лучше обезьян. Но пусть будет война, тогда Италия им покажет. Италия им даст signori del mondo! Италия жаждет войны. Только с Францией, больше ни с кем. О, ни с кем другим - Италия любит всех, кроме Франции! Франция!
      
      
      Мы дали ему возможность выкрикнуть все это, пока он не выговорился до конца. Его страсть и энергия поражали. Он был, как одержимый. Мне оставалось только удивляться и удивляться. Любопытно, в какую дикость впадают эти умоляющие томящиеся души, когда чувствуют, что их оскорбили. Очевидно было, что он чувствовал себя оскорбленным и просто выходил из себя. Но, дорогой друг, не надо так голосить за всю Италию - даже за стариков. Большинство итальянцев жаждут сломать свои штыки, сделать из них портсигары и раскурить сигары вечного, бесконечного мира, чтобы совпасть с нашим другом. И все же, вот он сидит передо мной в автобусе и негодует, пока мы несемся вдоль побережья.
      
      
      Затем, помолчав, он вновь сделался грустным и задумчивым и вновь поглядел на нас своими умоляющими карими глазами - просящими, просящими незнамо чего: я по крайней мере, не знал, чего. Возможно, он хотел снова оказаться верхом на лошади в кавалерийском полку - пусть даже на войне.
      
      
      Но нет, не получится то, что он хочет.
      
      
      Когда мы возвращаемся в Лондон? А много в Англии автомашин? Много? Много? В Америке тоже? А в Америке люди нужны? Я говорю, нет, у них - безработица: в апреле они собираются остановить поток эмигрантов, или, по крайней мере, сократить его. Почему? - спрашивает он резко. Потому что у них тоже - проблема безработицы. П-м приводит цифры - сколько миллионов европейцев хотят эмигрировать в Соединенные Штаты. Его глаза мрачнеют. И всем народам Европы откажут? Да, и итальянское правительство уже не выдает эмигрантам паспорта в Америку. Не выдает? Паспорта? Значит, уехать нельзя? Нельзя, отвечаю я.
      
      
      К этому времени его пыл и горячие умоляющие глаза тронули сердце п-м. Она спрашивает его, что он хочет. И его мрачное лицо выстреливает резким ответом: "Andare fuori dell'Italia." Уехать из Италии. Уехать - прочь, прочь, уехать. Это уже вылилось у него в страстное желание, в неврастению.
      
      
      Где он живет? В деревне - в нескольких милях отсюда, прямо по побережью. Скоро приедем. Там он живет. И в нескольких милях от моря у него - собственность: и земля. Но он не хочет ее обрабатывать. Не хочет. Вообще не хочет с ней возиться. Он ненавидит землю, и ненавидит заниматься виноградом. Даже не может себя больше заставить.
      
      
      Так что же он хочет?
      
      
      Уехать из Италии, уехать за границу - шофером. Вновь - длинный, молящий взгляд, как у смущенного, просящего животного. Он предпочитает быть шофером у джентльмена. Но готов и автобус водить, готов делать, что угодно, - в Англии.
      
      
      Ну вот, катапультировал. Да, говорю я, но и в Англии людей больше, чем рабочих мест. И все равно он смотрит на меня молящими глазами и с отчаянием. Такой молодой, полный сил и так жаждет служения, служения: иначе снова взорвется в безрассудном приступе против французов. К своему ужасу, я почувствовал: он верит в доброту моего сердца. Но, касаемо автомобилей, все что я могу себе позволить, - это пара сапог, мне ли шофера нанимать!
      
      
      Воцарилась тишина. Наконец он встает и перебирается обратно, на сиденье рядом с водителем. Дорога все еще идет прямо, ритмично - по заболоченному отрезку вдоль моря. Он снова наклоняется к молчаливому, нервно-напряженному мистеру Рочестеру и снова - в мольбе. В конце концов м-р Рочестер отодвигается в сторону, дав ему возможность сесть за руль. Итак, все мы - в руках нашего друга, помощника водителя. Ведет он слабовато. Ясно: только учится. Автобус трясет на рытвинах этой дикой голой дороги. Он отключается, когда мы съезжаем вниз, а когда нужно подняться наверх, проявляет бестолковость при переключении скоростей. Но м-р Рочестер сидит, зажатый и молчаливо-внимательный в своем углу, и сам берет рычаг и переключает скорость. Можно не волноваться - он не допустит, чтобы что-то пошло не так. Я бы доверил ему отвезти меня вниз, в бездонную пропасть, и обратно наверх. И все же руль держит молящий помощник. И мы несемся вперед, довольно неуверенно и нерешительно. И так доезжаем до подножия холма, где дорога делает неожиданный поворот. Сердце у меня в груди поднимается на дюйм вверх. Я знаю: он не справится. И он не справляется, о Боже, но спокойная рука веснушчатого Рочестера берет руль, и мы поворачиваем. Помощник сдается, и молчаливо-невозмутимый водитель снова садится на свое место.
      
      
       * * * * *
      
      
      Помощник теперь чувствует себя с нами, как дома. Он опять проходит к нам в coupé и, когда становится так шумно, что трудно говорить, просто сидит и смотрит на нас молящими карими глазами. Дорога бежит вдоль побережья долгие-долгие мили, на пути - ни единой деревушки. Раз или два встречается одинокий маяк и солдаты, лежащие у дороги. Но мы не останавливаемся. Вокруг повсюду - вересковая пустошь, без жилья.
      
      
      Мы уже падаем от усталости, от голода и от этого безжалостного бесконечного путешествия. Когда, о, когда мы доберемся до Синисколы*, где нам дадут пообедать? О, да, говорит помощник. В Синисколе есть таверна, и там можно поесть, что захочешь. Синискола! Синискола! Мы чувствуем, что должны выйти из автобуса, должны поесть, уже второй час и слепящий свет, и пронзительное одиночество все никак не отступают.
      
      
      
       * * * * *
      
      
      Но она - за горой, впереди. Мы видим гору? Да. За ней - Синискола. А внизу, на пляже, - Bagni di Siniscola*, куда летом съезжаются forestieri*, чужестранцы. Поэтому мы возлагаем большие надежды на Синисколу. От городка до моря - две мили, купальщики добираются до моря на ослах. Приятное местечко. И оно уже близко, совсем близко. Там - поля за каменными ограждениями, даже вересковая пустошь огорожена. И огороды тоже обнесены каменной стеной, и там, через пустошь, идет сухая белая тропа - к заброшенному побережью. Мы уже близко.
      
      
      И вот она, над выступом низкой горы, деревушка, похожая на серую свалку с двумя башнями. Вон она, добрались. Мы подпрыгиваем на булыжниках и тормозим у обочины. Это - Синискола и здесь мы поедим.
      
      
      Выпрыгиваем из утомительного автобуса. Напарник просит какого-то человека показать нам таверну, тот бормочет в ответ, что не может. Нас поручают мальчишке, и он соглашается. Такой прием.
      
      
      О Синисколе много не скажешь. Это узкое, грубое, каменистое место, жаркое на солнце, холодное в тени. Через пару минут мы уже - в таверне, где толстый молодой человек только что спешился с бурого пони и привязывал его к кольцу за дверью.
      
      
      Таверна мало что обещала - обычная холодная комната с мрачным видом на мрачную улицу. Обычный длинный стол, на сей раз с отвратительно заляпанной скатертью. И всем заправляли две молодые крестьянские барышни в коричневых костюмах, довольно грязных, а на головах у них красовалась сложенная белая ткань. Обслуживала та, что помладше. Это была полногрудая деваха. Она много о себе понимала и держалась, как королева. Казалось, такая воображала с задранным носом готова насмехаться над любым заказом. Нужно время, чтобы привыкнуть к такому задиристому агрессивному поведению этих молодых особ, с осанкой смотри-не-наступи-мне-на-край-юбки-а-то-получишь. Отчасти это - грубая защита и застенчивость, отчасти - варварская подозрительность, méfiance*, а отчасти - традиция женщин Сардинии: они должны постоять за себя и быть готовыми ударить первыми. Эта молодая отстойная королева была хитом. Она резко задевала стол задом, выкладывая куски хлеба на гадкую скатерть с видом радуйтесь-что-я-до-вас-снизошла и приглушенной ухмылкой, затаившейся у нее в лице. Это - не намеренная агрессия, но так получается. На самом деле просто - неотесанность. Но когда ты устал и проголодался...
      
      
      Мы - не единственные пожиратели. Еще был тот человек, что привязывал пони, с ним - некто вроде рабочего или портье или служащий dazio* и еще один симпатичный молодой человек, потом присоединился и наш водитель Гамлет. Мало-помалу молодые барышни поставили хлеб, тарелки, ложки, стаканы, бутылки черного вина, а мы неловко-скованно сидели за грязным столом, созерцая ужасающий портрет Его Правящего Величества Италии. Наконец появился неизбежный суп, и тут же раздался чавкающий хор. Маленький maialino* в Мандасе был хорош. Но симпатичный молодой человек его побил. Подобно тому, как вода, вспениваясь, несется по удушливому желобу, также и его суп попадал к нему в рот одним сёрбающим шумным потоком, усиливающимся в момент, когда кусочки капусты и т.д. проталкивались в отверстие.
      
      
      Разговор вели молодые люди. Они обращались к отстойной королеве коротко и неуважительно, будто хотели сказать: "Что она о себе мнит"? Гонор ее слетел, но она все равно продолжала выпендриваться. Что еще есть из еды? Мясо, сваренное для супа. Мы знали, что это значит. Я с большей охотой съем пятку старого шерстяного чулка. И больше ничего у тебя, отстойная королева? Нет, а зачем вам еще что-то? Бифштекс - зачем просить бифштекс и любую другую вырезку в понедельник? Пойдите к мяснику - сами увидите. Гамлет, водитель пони и портье ели блеклые вымученные куски вареного мяса. Симпатичный молодой человек заказал яйца в padella* - два яйца, поджаренные на кусочке сливочного масле. Мы заказали то же. Но симпатичному молодому человеку принесли первому, и, конечно, они были теплые и водянистые. Итак, он набросился на них с вилкой и, как только добирался до одного конца яйца, то просто высасывал его длинным неистовым сёрбаньем, как длинный жидкий тягучий напиток, который всасывают с маленькой сковородки. Это было настоящее представление. Затем с громким чавканьем навалился на хлеб.
      
      
      Что еще было? Жалкий малюсенький апельсинчик. И хватит к обеду. А сыр есть? Нет. Отстойная королева - на самом деле все они благодушны - вела беседу на диалекте с молодым человеком, но я даже не пытался понять. Наш печальный водитель перевел нам, что сыр есть, но не свежий, поэтому они нам его даже не предлагают. А владелец пони вставил, что они не захотели предложить нам ничего, что не было лучшим. Он сказал это от чистого сердца - после такой трапезы. Что возбудило мое любопытство, и я попросил принести сыр - какой есть. И в общем он был не так уж плох.
      
      
      Это застолье обошлось нам в пятнадцать франков на двоих.
      
      
      
      * * * * *
      
      
      Мы направились к автобусу; вокруг стояли неотесанные мужланы. По правде говоря, чужеземцы сейчас не популярны - нигде. Все на них сразу же ощериваются. Это раздражение может улетучиться после знакомства, а может и не.
      
      
      Полдень становился жарким, как июнь в Англии. Прибыли и другие пассажиры, среди них - темноглазый, длинноносый священник; он разговаривал, обнажая зубы. В coupé стало тесно, и мы сложили вещи в маленькую сетку над головой.
      
      
      Солнце все жарило, в coupé теперь обреталось шесть или семь человек и стало душно. П-м открыла окно. Но священник - он был из тех, кто говорит громко, - сказал, что сквозняк вреден, очень вреден, и закрыл окно. Он был компанейский, горластый, и в общем-то развязный, очень накоротке со всеми пассажирами. И все было вредным - fa male, fa male. Сквозняк - fa male, fa molto male. Non è vero?* Для всех жителей Синисколы. И все подтвердили: "Да".
      
      
      Помощник водителя прошел в coupé - взять билеты у пассажиров второго класса в rotonda* через маленькую калиточку. Все начали толкаться, орать и считать мелочь. На остановке он выскочил из автобуса и опрометью помчался с почтой, священник тоже сошел - выпить с другими мужчинами. Водитель Гамлет сидел неподвижно на своем сиденье. Затем посигналил. И еще раз решительно нажал на гудок. Люди начали карабкаться назад в автобус. Казалось, напористого священника вот-вот забудут. Автобус злобно тронулся, священник бросился за ним вслед, с развевающейся мантией, вытирая губы.
      
      
      Он упал на свое сиденье с кудахтающим смехом, обнажая свои длинные зубы, и сказал, что для укрепления желудка нужно выпить. Путешествовать на пустой желудок вредно: fa male, fa male -non è vero? Хор голосов подтвердил: "Да".
      
      
      Помощник водителя продолжил сбор билетов через маленькую калиточку, тыкаясь в нас задом. Пока он вот так стоял, его шинель упала на голову п-м. Он опечалился этим обстоятельством, свернул шинель и положил ее на сиденье, как подушечку для нее - о, так нежно! Как бы он хотел посвятить себя хозяину и хозяйке.
      
      
      Потом сел рядом со мной, напротив п-м, и предложил нам глоток спиртного. Мы взяли. Он с ретивой страстью улыбнулся п-м и возобновил разговор. Затем снова настойчиво предложил нам сигареты.
      
      
      Священник с длинными зубами искоса глянул на п-м, увидев,что она закурила. Затем выудил длинную сигару, откусил конец и сплюнул. Ему предложили сигарету. Но нет, сигареты - более вредные: fanno male. Бумага вредна для здоровья, о, очень вредна. Трубка или сигара. Итак, он зажег свою длинную сигару и постоянно смачно плевал на пол.
      
      
      Рядом со мной сел толстый, довольно симпатичный, но глуповатый человек. Услышав, как я разговариваю с п-м, сказал священнику доверительно: "Здесь двое немцев, хм"? Посмотрите на них. Женщина курит. Эта пара - интернированные. Сардиния теперь может обойтись без них".
      
      
      Немцы в Италии в начале войны были интернированы на Сардинии, и, насколько я слышал, уехали свободными и счастливыми, с ними обращались очень хорошо - сардинцы проявили щедрость, как все гордые люди. Но теперь наш яркоглазый дурачок хихикал на весь автобус, не ведая о том, что мы его понимаем. Он не сказал ничего оскорбительного, но меня раздражает такое лихорадочное ликование простолюдинов, считающих, что ты - в невыгодном положении. Однако я продолжал слушать, что они еще скажут. Но они только обменялись банальностями о немцах, которые уже почти все уехали, об их свободе передвижения и об их возможном возвращении на Сардинию, потому что им нравилось здесь больше, чем в Германии. О, да - все они хотели вернуться. Все они хотели вернуться на Сардинию. О, да, они знали, где они обеспечены. Они знали свое преимущество. Сардиния - это то, сё, пятое и десятое их преимущество, и сардинцы - приличные люди. Также иногда можно сказать что-то и от себя. А что до la Germania - она катится вниз, вниз: bassa*. Сколько платят за хлеб в Германии? Пять франков за кило, мой мальчик.
      
      
       * * * * *
      
      
      Автобус снова остановился, и они всей толпой двинулись на горячее солнце. Священник на сей раз прошмыгнул за угол. Не завернуть за угол было бы несомненно вредно. Мы подождали. Гамлет нахмурил брови. Он теперь выглядел уставшим и нервно-истощенным. Было около трех часов. Мы ждали человека из деревни с почтой. Но он все не появлялся.
      
      
      "Я еду! Больше ждать не могу," - произнес водитель.
      
      
      "Минуточку", - ответил помощник, подливая масла. И завернул за угол - посмотреть. Неожиданно автобус тронулся, яростно накренясь. Помощник помчался вдогонку и повис на подножке. Его чуть не оставили. Водитель сардонически оглянулся, чтобы убедиться, там ли он. И погнал. Помощник осуждающе покачал головой.
      
      
      "Он немного nervoso*, водитель, - сказала п-м. - Чуть-чуть вышел из себя"!
      
      
      "Ах, бедняга"! - отозвался красивый молодой помощник, наклоняясь вперед и делая такие умоляющие глаза горячей толерантности.- "Прошу за него прощения. Такие люди, как он, страдают от самих себя, на них нельзя сердиться! Poverino. Нужно иметь сострадание".
      
      
      Нет и не было такого языка сочувствия, как итальянский. Poverino! Poverino! Они несчастливы, если кому-то жалостливо не сочувствуют. Я ощутил, что мне бросили вызов этим poverini, которого нужно пожалеть за то, что он нервничает. Что не улучшило моего настроения.
      
      
      Однако помощник водителя внезапно перескочил на сиденье между священником и п-м. Он перевернул свою официальную записную книжку и очень старательно начал писать на обратной стороне обложки цветистым итальянским почерком. Потом оторвал то, на чем писал и с очень ясным ретивым взглядом дал мне бумагу и сказал: "Вы найдете для меня работу в Англии, когда вернетесь туда летом? Найдете мне работу в Лондоне шофером..."?
      
      
      "Если смогу, - ответил я. - Но это нелегко".
      
      
      Он кивнул мне головой в полнейшей уверенности, что уладил свое дело наилучшим образом.
      
      
      Он написал свою фамилию и адрес, как будто кто-то уже ждет его у себя шофером, стоит только кликнуть. На клочке бумаги - неизбежные добрые пожелания: Auguri infiniti e buon Viaggio. Бесконечные пожелания добра и счастливого пути.
      
      
      Я свернул бумажку и положил ее в карман жилета, чувствуя себя немного неловко от новой ответственности. Он был такой милый, и такие яркие доверчивые глаза.
      
      
       * * * * *
      
      
      После этого наступила тишина. Помощник водителя повернулся, чтобы взять билет у толстого, уютного мужчины, что сел на последней остановке. Произошел мимолетный разговор.
      
      
      "Откуда они"? - спросил симпатичный глуповатый человек рядом со мной, мотнув головой в нашем направлении. "Londra",* - серьезно и с удовлетворением ответил наш друг. Они так часто говорили друг другу: Лондон - лучший город земли, что теперь само слово "Londra" вмещало в себя все. Надо было видеть, какое мальчишеское выражение появилось на лице толстого симпатичного парня, когда он услышал, что мы - граждане лучшего города земли.
      
      
      "И они понимают по-итальянски?" - переспросил он довольно пришибленно.
      
      
      "Sicuro!* - презрительно ответил наш друг. - "А как ты думал?"
      
      
      "Ах"! На какое-то время мой толстый сосед так и остался с открытым ртом. И затем его лицо озарила другая улыбка. Он начал искоса поглядывать на нас своими карими глазами - очень живо; ему не терпелось таким образом завязать разговор с гражданами владычицы мира. Его нагловатый тон навсегда исчез, уступив место заискивающему восхищению.
      
      
      Теперь я спрошу вас: как такое перенести? Вот я сижу, а он разглагольствует обо мне - нагло, покровительственно. Проходит десять минут, и он смотрит на меня так, будто видит у меня под шляпой нимб. Через десять минут. И все потому, что, оказывается, я не из la Germania, а из l'Inghilterra*. Я мог бы быть местом на карте или товаром с торговой маркой. В этом так мало реального меня! Одни бирки! Теперь я имел право стукнуть его посильнее. Как мне хотелось сказать ему, что я десять раз немец, и посмотреть, как у этого дурака изменится его глупая ухмылка.
      
      
      * * * * *
      
      
      Тут в колокол ударил священник: он был в Америке. Он был в Америке и поэтому не боится отправиться из Terranuova di Sardegna* в Cività Vecchia*. Ведь он уже пересекал великую Атлантику.
      
      
      Однако местные жители, вероятно, слышали эту песнь ворона* не в первый раз, и тогда он смачно плюнул на пол. После чего наш новый толстый сосед спросил его, правда ли, что Католическая церковь теперь становится единой церковью в США? Священник ответил, что несомненно.
      
      
       * * * * *
      
      
      Жаркий полдень все тянулся. Побережье выглядело теперь более заселенным, но мы практически не увидели ни одной деревушки. И вид был довольно пустынным. Время от времени мы останавливались у какой-нибудь грязной столовой. Порой миновали местных верхом на пони, случалось увидеть и цирковые номера, когда грубые маленькие животные пятились назад, прочь от ужасов нашего большого автобуса. Но наездники-мужчины сидели на них тяжело и непоколебимо, с сардинской мужской силой. Весь автобус смеялся и оглядывался назад, когда мы проезжали, чтобы посмотреть, как пони входит в штопор посреди одинокой главной дороги, поросшей по краям травой, но напрасно.
      
      
       * * * * *
      
      
      Помощник водителя выходил от нас и снова заходил, чтобы побыть с нами. Он был, как голубок, что наконец нашел оливковую ветвь, на которой можно устроиться. Мы были этой ветвью в мире сточных вод. Увы, я ощущал себя, как сломанный тростник. Но он сидел так покойно рядом с нами, как пес, что нашел хозяина. Полдень клонился к закату, автобус рвал на огромной скорости. Впереди мы увидели большой кусок острова Таволара*, великолепную каменную массу - она заворожила меня своей роскошной тяжелой массой. И смотрелась, как мыс, потому что, скорее всего, дотягивалась косой берега. Вот она лежит у края моря в потерянном полуденном мире. Странно, насколько эта прибрежная страна не принадлежала нашему современному миру. Несясь по берегу, мы увидели два парохода, курсом на юг, и один парусный корабль - из Италии. Сразу же подумалось: пароходы - из нашего привычного мира. Но все равно эта прибрежная страна затеряна, заброшена, вне мира. Не от мира.
      
      
      * * * * *
      
      
      Как устаешь от этих длинных-предлинных переездов! Казалось, не стоило приезжать в Тавалору. Но мы уже приехали. И были совсем рядом, и видели пляж и волны с невозмутимой рябью, и узкие полоски воды между скалой и берегом, так как дорога теперь шла вровень с морем. Мы были уже недалеко от Террановы. И все равно все выглядело заброшенным, вне жизни мира.
      
      
      Солнце садилось, очень красное, мощное, вдали, уходило за горы. В автобусе все молчали, погружаясь в тусклый сон путешественников. Теперь мы неслись по плоской дороге на равнине. Над землей собирались тяжелые сумерки. Мы увидели, как дорога изогнулась и пошла вдоль овала гавани. Мы увидели магическую гавань, замкнутую сушей, с мачтами и темной землей, что окружала сверкающий бассейн. Мы даже увидели пароход - он стоял у длинного узкого берега, на мелководье, в сверкающей широкой гавани, как будто сел там на мель. И это был наш пароход. Но нет, он представлялся в ярких отсветах заката одиноким пароходом на приколе в каком-то закрытом заливе где-то далеко, на Шпицбергене, ближе к Северному полюсу: торжественный, мистический, в синей бухте, затерянный, потерянный для человечества.
      
      
      * * * * *
      
      
      Помощник водителя пришел сказать, что мы должны сидеть, пока не разберутся с почтой, тогда нас отвезут в отель, где мы сможем поесть, и потом он нас проводит на городском омнибусе к пароходу. До восьми часов на пароходе появляться не нужно, а сейчас - начало шестого. Итак, мы смирно сидели, а автобус несся, дорога извивалась, и вид странной, закрытой гавани изменился, хотя голые мачты скученных кораблей все еще пронзали послезакатное марево, и пароходик стоял вдали, будто сел на мель на песчаном берегу, а вокруг кружилась темная таинственная земля с пиками гор, темно-синяя, зимняя, в золотых отблесках оставшегося света, и огромный залив, что казался мелким, сверкал, как зеркало.
      
      
      Проскочив железно-дорожное полотно, мы помчались по темной ровной дороге и въехали в унылый, Богом забытый городишко с темными домами на заболоченном мысу. Он больше походил на поселение, чем на город. Все же это был порт Терранова Паузания.* И, с грохотом протрясясь по безрадостной, заброшенной, пустынной дороге, мы рывком притормозили у дверей чего-то, что оказалось почтой. Уличные мальчишки завизжали, разбирая багаж. Все вышли и направились к морю, мальчишки тащили багаж, а мы остались в автобусе.
      
      
      * * * * *
      
      
      Вскоре это стало невыносимо. Я не мог высидеть в автобусе еще минуту, и не хотел, чтобы нас к пароходу провожал наш новый знакомый. Я вырвался наружу, п-м - за мной. Она почувствовала облегчение, отвязавшись от новой привязанности, хотя и испытывала к нему tendre*. Но в итоге ты бежишь от tendres ожесточеннее и стремительнее, чем от дураков.
      
      
      На нас набросились мальчишки-беспризорники. Есть ли у нас еще багаж? Идем ли мы к пароходу? Я спросил, как пройти к пароходу, - пешком? Подумал, может, только на лодке? Ногами или в коляске, или на аэроплане, ответил наглый сорванец. Далеко? Десять минут. А можно уже заходить на корабль? Да, конечно.
      
      
      Итак, несмотря на протесты п-м, я отдал рюкзак лихому беспризорнику, чтобы он нас провел. Она хотела идти без него, но я не знал дороги, а плутать в этих запутанных местах опасался.
      
      
      Я попросил автобусного Гамлета - он имел отрешенный вид человека, нервно изнуренного - передать помощнику, что я не забыл о его просьбе: и постучал пальцами по карману жилета, где у меня, прямо на сердце, лежала его бумажка. Он быстро пообещал и исчез. Дальнейшей дружбы нам удалось избежать.
      
      
       * * * * *
      
      
      Я попросил беспризорника отвести меня на телеграф, который, конечно же, находился далеко от почты. Взвалив рюкзак на плечо и шумно потребовав kitchenino*, который п-м отказывалась от себя оторвать, мы зашагали вперед. Судя по росту, ему было лет десять, а по лицу со злобной беспризорной бледностью и одновременно миловидностью - сорок. Он был в подрубленной солдатской шинели, едва доходившей ему до колен, босой, и обладал той оживленно-настороженной шустростью уличного мальчишки, у которой есть свои преимущества.
      
      
      Итак, мы прошли по коридору, поднялись по лестнице и оказались в конторе. Она напоминала зал регистрации дат рождения и смерти, но мальчишка сказал, это телеграф. Никаких признаков жизни. Вглядевшись черед заграждение, я увидел толстую особь мужского пола - он сидел поодаль и что-то писал. Тусклый свет озарял большие скучные пространства конторы, и я подумал, как толстый служащий не боится оставаться здесь один.
      
      
      Он не двинулся с места. Я погремел ставнем и потребовал телеграфный бланк. Его плечи взлетели к ушам - он ясно намекал, что нужно подождать, но я громко спросил беспризорника: "Это - телеграфный служащий"? И беспризорник ответил: "Si signore"*, так что толстяку пришлось к нам подойти.
      
      
      * * * * *
      
      
      После изрядной задержки мы снова пустились в путь. Автобус, слава Богу, исчез, друзья тоже, дикая темная улица была пуста. Мы повернули к гавани. Стемнело. Я увидел рядом железную дорогу. А в гавани - скученные мачты кораблей, на пароходе - вдалеке, на кончике длинной косы, посреди гавани - светилось всего несколько огоньков. К нему мы и направились по дороге, что шла по косе; босой беспризорник маячил в нескольких ярдах перед нами. На косе помещалась и эта дорога, и железная. Справа в гавани безмолвно стоял дом, видимо, на сваях. Вдали кренился наш мерцающий пароходик, рядом, между приземистыми ангарами, маленький поезд гремел товарными платформами. Спустилась ночь, засверкали огромные звезды. Орион, за ним - Созвездие Пса. Мы шли по узкой полоске земли, разрезающей ночное блестящее море. Гавань была гладкая, как стекло, и мерцала, как зеркало. Ее окружали нарезанные холмы, и темная земля простиралась до самого моря. Не было уверенности, где именно находится море. Мрачные холмы казались скрытными, в них чувствовалась отстраненность, и они молчаливо охраняли воды. Возможно, эта громада вдали - опять же Таволара. Она казалась бесформенной горой, что караулила арктический закрытый залив с мертвыми кораблями.
      
      
      Мы все шли и шли за беспризорником, оставив городок позади, пока он тоже не замерцал несколькими тусклыми огоньками из своей низины, из глухого мрака у залива - через воды. Мы миновали мачты кораблей и поселение. Мальчишка шагал, время от времени оборачиваясь к нам и нетерпеливо протягивая худую руку к kitchenino, особенно ему захотелось ее взять, когда несколько мужчин подходили к железной дороге: его сноровка побила рассеянность п-м. Итак, ему отдали kitchenino, и он зашагал дальше, удовлетворенный.
      
      
       * * * * *
      
      
      Пока наконец мы не подошли к низким ангарам, сгорбившимся между пароходиком и железной дорогой. Мальчишка завел меня в один из них, где сидел красный картуз и что-то писал. Картуз заставил меня подождать несколько минут, прежде чем поведал, что это - склад, а билетная касса - дальше. Мальчишка налетел на него: "Так вы поменялись местами"! И повел меня к другому ангару, который как раз закрывался. Здесь до меня наконец снизошли и выдали два билета за 150 франков. И вот, мы снова идем за беспризорником, а он взбирается по трапу, как Scipio Africanus* со своим мешком.
      
      
      * * * * *
      
      
      Это был довольно маленький кораблик. Стюард дал мне кабину номер один, п-м - номер семь. В каждой - по четыре койки. Итак, мужчина и женщина должны неукоснительно разделиться на этом корабле. Удар для п-м: она уже знала, что такое итальянки в твоей каюте. Но ничего не поделаешь. Все кабины - внизу и все по некой таинственной причине - внутри корабля, то есть без иллюминаторов. Там внизу уже было жарко и душно. Я закинул рюкзак на койку и увидел беспризорника - он стоял у двери, на красном ковре.
      
      
      Я дам ему три франка. Он посмотрел на них так, будто это - мой смертный приговор. Потом разглядел бумажки в свете лампы. Затем простер руку и с жестом откровенной наглости швырнул мне назад мое золото, ни слова не говоря.
      
      
      "Как! - воскликнул я. - Три франка мало".
      
      
      "Три франка за два километра и три места багажа! No signore.* No! Пять франков. Cinque franchi!*" Отвернув от меня свое бледное, старое, беспризорное лицо и выкинув ко мне руку, он стоял, как воплощение негодующего отказа. В сущности, он был не выше моего верхнего жилетного кармана. Ну, и сорванец! Сорванец! И какой актер! И наглый! Я заколебался между изумлением, забавой и мощным позывом спустить его по лестнице. Но решил не тратить энергию на злобу.
      
      
      "Какой гадкий мальчишка! Какой ужасный мальчишка! Ужасный мальчишка! Маленький воришка! Маленький аферист! - размышлял я вслух.
      
      
      "Аферист"! - произнес он за мной дрожащим голосом. Это его обессилило. Слово "аферист" его согнуло, так же как тихий мягкий тон моих возгласов. Он уже готов был уйти с тремя франками. И теперь, c полным презрением я дал ему еще два.
      
      
      Он мелькнул, как молния, и исчез в коридоре, до смерти перепуганный тем, что может прийти стюард и застать его за этими фокусами. Потом я увидел, как стюард посылал других мальчишек, требующих больше 1.50. Аферист.
      
      
       * * * * *
      
      
      Теперь встал вопрос кабины: п-м просто отказалась разделить каюту с тремя итальянками, которых уже тошнило - только потому, что им хотелось, чтобы с ними возились, хотя море было ровным, как стекло. Мы отыскали стюарда. Он сказал, во всех кабинах первого класса - по четыре койки, во втором классе - три, но гораздо меньше. Как такое возможно, не знаю. Однако, если никто не придет, он даст нам отдельную кабину.
      
      
      Корабль был чистый и культурный, хоть и очень тесный. Но ничего не поделаешь.
      
      
       * * * * *
      
      
      Мы вышли на палубу. Будем ли мы есть на палубе, спросил другой человек. Нет, не будем. Мы направились к четвертому ангару, в котором находилась закусочная, и купили хлеба, сардин, шоколада и яблок. Затем отправились на верхнюю палубу - приготовить ужин. В защищенном месте я зажег спиртовку и поставил на нее воду. Воду, которую мы принесли из кабины. Затем мы сели одни в темноте на сиденье, приставленное к кабинам для персонала. По палубе разгуливал вялый холодный ветерок. Мы оба завернулись в один плед и завязались в ожидании, когда вода закипит. Оттуда, где мы сидели, я видел только, как пламя спиртовки лижет котелок.
      
      
      * * * * *
      
      
      Дивные звезды в бездонном небе были такие огромные, что, казалось, висели, как шары, одинокие в своем пространстве, и все же - мириадами. Особенно ярко горела Вечерняя звезда, и очень низко. Она вспыхивала в ночи с такой силой, что я затаил дыхание. И сверкала так мощно, так величественно, что казалась ярче любого солнца или луны. Из-за темной, восстающей земли она проложила к нам по воде луч света, непостижимую звездную дорожку. И все звезды над нами взмывали и пульсировали, над этой безмолвной, темной, как сама ночь, закрытой холмами гаванью.
      
      
      * * * * *
      
      
      После долгого ожидания вода наконец вскипела; мы пили горячий чай, ели сардины с хлебом и кусочками оставшейся нуорской колбасы, сидя одни, в ночи с мощными звездами, на верхней палубе. Я сказал, одни, но нет: два омерзительных корабельных кота пришли к нам, завывая, - поживиться. И даже когда все было съедено и банка из-под сардин выброшена в море, они продолжали кружить вокруг нас, рыскать и выть.
      
      
      Мы сидели, завернутые вместе в старую пастушью шаль, за которую я так часто благословлял своего шотландского друга, полуприкрытые от холодного ночного ветра, и приходили в себя после шестидесяти миль автобусной езды, которые нам пришлось одолеть в тот день, а над нами величественные небеса уходили в бесконечную впадину.
      
      
      На пароходике еще никто не появился - мы первые, по крайней мере, в первом классе. На нами все было тихо и безлюдно. Это был совсем небольшой кораблик, рассчитанный на тридцать пассажиров первого класса и сорок - второго.
      
      
      На нижней палубе стоял скот - в два ряда, восемнадцать голов. Они были связаны и стояли, прижавшись друг у другу боками, совершенно неподвижные, остолбенелые. Только двое лежали. Остальные стояли неподвижно, опустив хвосты и головы, как под наркозом или без сознания. Этот скот заворожил п-м. Она настаивала, чтобы мы спустились вниз и подробно их рассмотрели. Но они были скованы, почти как коровы из Ноева ковчега. Она не могла взять в толк, почему они не мычат и не сопротивляются. Застывшие, жутко застывшие. По ее понятиям, крупный рогатый скот - это дикие неукротимые существа. Она не осознавала ужасающую силу пассивности и инерции, доминирующую в одомашненных существах, как в людях, так и в животных. А домашняя птица в различных клетках и курятниках - дряблая и беспокойная.
      
      
       * * * * *
      
      
      Наконец около половины восьмого с острова прибыл поезд, и люди всем скопом ринулись на пароход. Мы стояли на верхней палубе, перегнувшись через борт, и смотрели вниз. А они валили плотной толпой по трапу со всевозможными видами багажа: с котомками, с вышитыми вещевыми мешками, с вьюками - п-м сокрушалась, что не купила такой: неожиданно хлынувшая толпа людей, нагруженные товарами. Были и солдаты, они стояли на кусочке причала, выстроенные в шеренгу.
      
      
       Нам хотелось узнать, есть ли еще пассажиры первого класса. Поднявшись по доске, служившей трапом, пассажир вручал билет человеку наверху, и его прогоняли в свой отсек - как правило, во второй класс. Было три вида билетов: зеленые - первый класс, белые - второй класс и розовые - третий класс. Пассажиры второго класса идут на корму, третьего - вперед, по проходу, мимо наших кабин, и - в свой третий класс. Итак, мы наблюдаем за возбужденными людьми - как они садятся на борт и разделяются. Почти все идут во второй класс, и многие из них - женщины. Мы увидели всего несколько мужчин из первого класса. Но женщин - пока нет. И от каждой шляпки с перьями у п-м - новый приступ тошноты.
      
      
      Долгое время мы - в безопасности. Женщины струятся во второй класс. Одна, что в третьем, умоляет, чтобы ей разрешили занять места во втором, - ей и ее друзьям. Но безуспешно, что меня, надо сказать, радует. Но потом, увы, пожилой человек с дочерью проходят в первый. Они очень респектабельны и на вид симпатичны. Но п-м стонет: "Я уверена, ее будет тошнить".
      
      
      * * * * *
      
      
      Под конец приходят три каторжника, скованные одной цепью. На них - коричневатые домотканые робы в полоску. Они не похожи на преступников - даже смеются и совершенно не опечалены. Два солдата-конвоира с пистолетами выглядят нервозно. Итак, каторжники проходят вперед, к корме, мимо наших кабин.
      
      
      
       * * * * *
      
      
      Наконец солдат подравнивают и направляют на корабль. На успев ступить на борт, они начинают ставить палатку: натягивают на веревку огромный брезент посреди палубы под нами, между отсеками первого и второго класса. Брезент хорошо ниспадает с обеих сторон, и его завязывают; получается большая темная палатка. Солдаты залезают внутрь и раскладывают свои узлы.
      
      
      Теперь п-м заворожена солдатами. Она перегибается через поручень и всматривается внутрь палатки. Солдаты садятся в две ряда. Так они и будут спать - в два ряда, узлы под головами вместо подушек, и два ряда ног идут к центру палатки с обеих сторон. Но сначала они должны поесть, уже восемь часов, даже больше.
      
      
      А вот и их ужин: жареная птица целиком, толстые куски козленка, ножки барашка, огромные куски хлеба. Птицу в одно мгновение расчленяют складным ножом и раздают куски. У солдат все общее. И вот, они сидят под своим тентом с поднятыми полами, все вместе, скученно, счастливые, жуют изо всех сил, ласково похлопывают друг друга по плечу и потягивают из бутыли вино. Мы завидуем такой хорошей еде.
      
      
       * * * * *
      
      
      Наконец все на борту; автобус отъезжает от города и едет обратно. Последний молодой увалень рвет к кораблю в экипаже и вскакивает на борт. Команда забегала. Носильщики спешат на борт с последними баулами и тюками - все надежно уложено. Пароход гудит. Двое мужчин и девушка целуют своих друзей по кругу и сходят с корабля. Ночь отдает эхом пароходные гудки. Ангары потемнели. Вдали слабо мерцает город. Все по-ночному безлюдно. Трап втаскивают на корабль, тросы сворачивают. Мы отдаляемся от причала. Несколько провожающих стоят с белыми платочками, крохотные, сиротливые, на мрачном маленьком причале посреди темной опустевшей гавани. Одна женщина плачет, машет и рыдает. Какой-то мужчина театрально машет белым носовым платком, будто сигналит флажным семафором, лопаясь от собственной значимости. Нас относит течением, двигатели начинают стучать. Мы движемся по окруженной сушей гавани.
      
      
      * * * * *
      
      
      Все смотрят. Командир и команда выкрикивают приказы. Итак, медленно, очень медленно, без всякой суеты, как человек, выкатывающий бочку из ворот двора наружу, мы, колыхаясь и вибрируя, очень медленно выбираемся из гавани, минуя один пункт, потом другой, прочь от смыкающих гавань холмов, прочь от огромной глыбы Таволары, устремленной к югу, прочь от суши, простирающейся на север, через бровку и - в открытое море.
      
      
      * * * * *
      
      
      Теперь пытаемся получить для себя отдельную кабину. Подхожу к стюарду. Он говорит, да, он об этом помнит. Но на корабле - 80 пассажиров второго класса, а мест для размещения - 40. Транзитный контроллер сейчас разбирается с ситуацией. Скорее всего он переведет некоторых женщин из второго класса в свободные каюты первого. Если он этого не сделает, тогда стюард нас разместит.
      
      
      Я знаю, что значит такая неопределенность. Решаем больше его не беспокоить и идем осматривать корабль - поглядеть на солдат, которые закончили трапезу и теперь сидят и рассказывают друг другу байки, а кое-кто уже растянулся в тени, готовясь ко сну. Потом - на скотинку: коровы стоят, как прикованные к палубе: она теперь - в полном беспорядке. Поглядеть на несчастных птиц в курятнике. И один мимолетный взгляд на третий класс ужасает.
      
      
      А теперь - спать. Три койки в моей каюте уже заняты, свет выключен. Войдя, слышу, как молодой парень с верхней полки нежно вопрошает того, кто на нижней: "Тебе нездоровится"? - "Э-э-э, немного"! - слабо отвечает тот.
      
      
      А море - как стекло, такое гладкое.
      
      
      Быстро закатываюсь на свою нижнюю койку, подо мной вибрируют двигатели, благодаря которым мы и движемся, надо мной скрипит койка, когда ее обитатель переворачивается с боку на бок: слушаю вздохи всех остальных и плес темной воды о борт. Так, беспокойно, довольно жарко и очень душно, со стуком двигателей, вздохами попутчиков, пронзительным криком петуха из одного курятника, которому кажется, что огни корабля - это рассвет, проходит ночь. Засыпаю, но это - плохой сон. Если бы только можно было бы вдохнуть холодный воздух, но - не на этой нижней койке в духоте кабины.
      
      
      
      
      
      
      ______________________________________________________________________________
      Терранова* - О́льбия (итал. Olbia, сард. Terranoa), город в итальянском регионе Сардиния, административный центр одноименной провинции. Покровителем города считается святитель Симплиций, первый епископ города. Праздник города 15 мая. История города Ольбия восходит к нурагическому периоду, в дальнейшем эта территория поочередно завоевывалась финикийцами, пунами, римлянами и карфагенянами. Благодаря своему выгодному географическому положению в центре пересечения торговых путей Средиземноморья, Ольбия была одним из важнейших и богатейших городов на острове, об этом до сих пор свидетельствуют руины римских терм, акведуков, некрополей и общественных зданий. В XIX веке город назывался Терранова Паузания, и только в 1939 году он опять получил своё старинное имя Ольбия.
      simpatico, molto simpatico* (ит.) - симпатичный, очень симпатичный
      forno* (ит.) - печь, пекарня, булочная
      coupé* (фр.) - салон автобуса
      au fond*(фр.)в сущности
      иллюзия Джейн и мистер Рочестер* - аллюзия на роман Шарлотты Бронте "Джен Эйр" ("Jane Eyre" by Charlotte Brontë). Изначально опубликован под названием "Джейн Эйр: Автобиография). Опубликован 16 октября 1847 года издательством Smith, Elder & Co. of London, England, под псевдонимом "Currer Bell".
      Cristo del mondo!* (ит.) - восклицание. Дословно: Христос мира! Наверное, это что-то, вроде, Господи, помилуй!
      Dio benedetto!* (ит.) - Благословенный Бог!
      Andiamo!* (ит.) - Поехали!
      Орозеи* - коммуна в Италии, располагается в регионе Сардиния, подчиняется административному центру Нуоро.
      Тортоли* - город в итальянском регионе Сардиния, наряду с Ланузеи административный центр провинции Ольястра.
      Eh va bene* (ит.) - Ну, ладно
      Per l'amor' di Dio* (ит.) - Ради Бога
      Oh ma che!* (ит.) - О, но какая же!
      È qua! È qua! È qua! È qua!* (ит.) - Он здесь!
       "Timor mortis conturbat me"* (лат.) - Меня тревожит страх смерти
      Панч и Джуди*- традиционное уличное кукольное представление типа русского Петрушки
      ma la Francia!* (ит.) - но Франция
      anche i vecchi* (ит.) - также старики
       Dio!* (ит.) - Боже!
      signori del mondo!* (ит.) - властители мира
      Синискола* - коммуна в Италии, располагается в регионе Сардиния, подчиняется административному центру Нуоро.
      Bagni di Siniscola* (ит.) - воды Синисколы, в данном случае - курорт
      forestieri* (ит.) - иностранцы
      méfiance* - (фр.) - недоверчивость, подозрительность, мнительность
      dazio* - (ит.) - таможня
      maialino* - (ит.) - поросенок
      padella* - (ит.) - сковородка
      fa male, fa molto male. Non è vero?* - (ит.) - вреден, очень вреден. Разве нет?
      rotonda* (ит.) = англ. rotunda - помещение, перекрытое куполом
      bassa* (ит.) - вниз
      nervoso*(ит.) - раздражен
      poverino* (ит.) - бедняжка
      Londra* (ит.) - Лондон
      Sicuro!* (ит.) - конечно
      l'Inghilterra(ит.) - Англия
      Terranuova di Sardegna* (ит.) - Терранова на Сардинии
      Cività Vecchia* (ит.) - Чивитаве́ккья - город в центральной Италии на Тирренском море в области Лацио, в провинции Рим, в 80 километрах к северо-западу от столицы
      песнь ворона* - возможно, Лоуренс имеет в виду знаменитое стихотворение Эдгара По, где идет рефрен
      Таволара* - небольшой остров близ северо-восточного берега Сардинии в Тирренском море
      Терранова Паузания* - морской порт Сардинии, в провинции Сассари, изначальное название Ольбия, после XIX в. снова стал называться Ольбией
      tendre (фр.) - нежные чувства
      kitchenino* - см. примечания к Главе первой
      "Si signore"* (ит.) - Да, сэр
      Scipio Africanus* - Публий Корнелий Сципион Африканский Старший - римский военачальник и политический деятель, консул 205 и 194 годов до н. э.
      No signore. No! Cinque franchi!* (ит.)- Нет, сэр. Нет! Пять франков!
      
      
      ____________________________________________________________________________
       Перевела с английского и составила комментарии Ольга Слободкина-von Bromssen
      
      
      
      Если Вам понравилось, Вы можете поддержать издание моих книг. Моя карта в сб 5469 3800 8224 4749. Заранее благодарю
      
      
      
      

  • © Copyright Слободкина Ольга (olga_slobodkina@mail.ru)
  • Обновлено: 29/12/2017. 75k. Статистика.
  • Глава: Перевод

  • Связаться с программистом сайта.